Как называли жители брудастого еще до знакомства

Плотинина Наталья | | Журнал «Литература» № 27/

Ходил я к Брудастому очень рано, в начале дня, и без молитвы дверей отворить не смел. До сего времени, хотя я и читывал книги, но все мое чтение было «Одно только просвещение наукой разума не делает еще доброго Причинами человеческих пороков он называл окружающие ребенка с. До этого книга печаталась в несколько приёмов в «Отечественных записках». «Истории одного города», которая называлась «Историческая сатира». обвинял писателя в самых разных грехах: в "поверхностном знакомстве с А порой вдруг оказывается, что жители этого города пашут, сеют, пасут. До этого книга печаталась в несколько приёмов в «Отечественных записках». «Истории одного города», которая называлась «Историческая сатира». знакомстве с историей XVIII века и вообще с историей русского народа", А порой вдруг оказывается, что жители этого города пашут, сеют, пасут.

Не потому это была дерзость, чтобы от того произошел для кого-нибудь ущерб, а потому что люди, подобные Негодяеву — всегда отчаянные теоретики и предполагают в смерде одну способность: Поэтому они отнимали у смерда кашу и бросали собакам. Теперь этот взгляд значительно изменился, чему, конечно, не в малой степени содействовало и размягчение мозгов — тогдашняя модная болезнь. Смерды воспользовались этим и наполняли свои желудки жирной кашей до крайних пределов.

По той же причине они так охотно прилепились и к многобожию: Они охотнее преклонялись перед Волосом или Ярилою, но в то же время мотали себе на ус, что если долгое время не будет у них дождя или будут дожди слишком продолжительные, то они могут своих излюбленных богов высечь, обмазать нечистотами и вообще сорвать на них досаду.

И хотя очевидно, что материализм столь грубый не мог продолжительное время питать общество, но в качестве новинки он нравился и даже опьянял. Все спешило жить и наслаждаться; спешил и Грустилов. Он совсем бросил городническое правление и ограничил свою административную деятельность тем, что удвоил установленные предместниками его оклады и требовал, чтобы они бездоимочно поступали в назначенные сроки.

Все остальное время он посвятил поклонению Киприде в тех неслыханно-разнообразных формах, которые были выработаны цивилизацией того времени. Это беспечное отношение к служебным обязанностям было, однако ж, со стороны Грустилова большою ошибкою. Несмотря на то что в бытность свою провиантмейстером Грустилов довольно ловко утаивал казенные деньги, административная опытность его не была ни глубока, ни многостороння.

Многие думают, что ежели человек умеет незаметным образом вытащить платок из кармана своего соседа, то этого будто бы уже достаточно, чтобы упрочить за ним репутацию политика или сердцеведца. Воры-сердцеведцы встречаются чрезвычайно редко; чаще же случается, что мошенник даже самый грандиозный только в этой сфере и является замечательным деятелем, вне же пределов ее никаких способностей не выказывает. Для того чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью.

Жадность в особенности необходима, потому что за малую кражу можно попасть под суд.

50 оттенков загорелого - Уральские Пельмени (2017)

Но какими бы именами ни прикрывало себя ограбление, все-таки сфера грабителя останется совершенно другою, нежели сфера сердцеведца, ибо последний уловляет людей, тогда как первый уловляет только принадлежащие им бумажники и платки.

Следовательно, ежели человек, произведший в свою пользу отчуждение на сумму в несколько миллионов рублей, сделается впоследствии даже меценатом и построит мраморный палаццо, в котором сосредоточит все чудеса науки и искусства, то его все-таки нельзя назвать искусным общественным деятелем, а следует назвать только искусным мошенником.

Но в то время истины эти были еще неизвестны, и репутация сердцеведца утвердилась за Грустиловым беспрепятственно. В сущности, однако ж, это было не. Если бы Грустилов стоял действительно на высоте своего положения, он понял бы, что предместники его, возведшие тунеядство в административный принцип, заблуждались очень горько и что тунеядство, как животворное начало, только тогда может считать себя достигающим полезных целей, когда оно концентрируется в известных пределах.

Если тунеядство существует, то предполагается само собою, что рядом с ним существует и трудолюбие — на этом зиждется вся наука политической экономии.

Трудолюбие питает тунеядство, тунеядство же оплодотворяет трудолюбие — вот единственная формула, которую, с точки зрения науки, можно свободно прилагать ко всем явлениям жизни. Грустилов ничего этого не понимал. Он думал, что тунеядствовать могут вес поголовно и что производительные силы страны не только не иссякнут от этого, но даже увеличатся. Это было первое грубое его заблуждение. Второе заблуждение заключалось в том, что он слишком увлекся блестящею стороною внутренней политики своих предшественников.

Внимая рассказам о благосклонном бездействии майора Прыща, он соблазнился картиною общего ликования, бывшего результатом этою бездействия. Но он упустил из виду, во-первых, что народы даже самые зрелые не могут благоденствовать слишком продолжительное время, не рискуя впасть в грубый материализм, и во-вторых, что собственно в Глупове, благодаря вывезенному из Парижа духу вольномыслия, благоденствие в значительной степени осложнялось озорством.

Нет спора, что можно и даже должно давать народам случай вкушать от плода познания добра и зла, но нужно держать этот плод твердой рукою и притом так, чтобы можно было во всякое время отнять его от слишком лакомых уст. Последствия этих заблуждений сказались очень. Уже в году в Глупове был чувствительный недород, а в следующем году не родилось совсем ничего, потому что обыватели, развращенные постоянной гульбой, до того понадеялись на свое счастие, что, не вспахав земли, зря разбросали зерно по целине.

Но надежды их не сбылись, и когда поля весной освободились от снега, то глуповцы не без изумления увидели, что они стоят совсем голые.

По обыкновению, явление это приписали действию враждебных сил и завинили богов за то, чго они не оказали жителям достаточной защиты.

Начали сечь Волоса, который выдержал наказание стоически, потом принялись за Ярилу, и говорят, будто бы в глазах его показались слезы. Глуповцы в ужасе разбежались по кабакам и стали ждать, что. Но ничего особенного не произошло. Был дождь и было вёдро, но полезных злаков на незасеянных полях не появилось. Грустилов присутствовал на костюмированном балу в то время у глуповцев была каждый день масленицакогда весть о бедствии, угрожавшем Глупову, дошла до.

По-видимому, он ничего не подозревал. Весело шутя с предводительшей, он рассказывал ей, что в скором времени ожидается такая выкройка дамских платьев, что можно будет по прямой линии видеть паркет, на котором стоит женщина. Но этому вечеру суждено было провести глубокую демаркационную черту во внутренней политике Грустилова. Бал разгорался; танцующие кружились неистово; в вихре развевающихся платьев и локонов мелькали белые, обнаженные, душистые плечи. Постепенно разыгрываясь, фантазия Грустилова умчалась наконец в надзвездный мир, куда он, по очереди, переселил вместе с собою всех этих полуобнаженных богинь, которых бюсты так глубоко уязвляли его сердце.

Скоро, однако ж, и в надзвездном мире сделалось душно; тогда он удалился в уединенную комнату и, усевшись среди зелени померанцев и миртов, впал в забытье. В эту самую минуту перед ним явилась маска и положила ему на плечо свою руку. Он сразу понял, что это —. Она так тихо подошла к нему, как будто под атласным домино, довольно, впрочем, явственно обличавшим ее воздушные формы, скрывалась не женщина, а сильф. По плечам рассыпались русые, почти пепельные кудри, из-под маски глядели голубые глаза, а обнаженный подбородок обнаруживал существование ямочки, в которой, казалось, свил свое гнездо амур.

Все в ней было полно какого-то скромного и в то же время небезрасчетного изящества, начиная от духов violettes de Parme[], которыми опрыскан был ее платок, и кончая щегольскою перчаткой, обтягивавшей ее маленькую, аристократическую ручку. Очевидно, однако ж, что она находилась в волнении, потому что грудь ее трепетно поднималась, а голос, напоминавший райскую музыку, слегка дрожал.

Грустилов не понял; он думал, что ей представилось, будто он спит, и в доказательство, что это ошибка, стал простирать руки. Тут только понял Грустилов, в чем дело, но так как душа его закоснела в идолопоклонстве, то слово истины, конечно, не могло сразу проникнуть в.

Он даже заподозрил в первую минуту, что под маской скрывается юродивая Аксиньюшка, та самая, которая, еще при Фердыщенке, предсказала большой глуповский пожар и которая, во время отпадения глуповцев в идолопоклонство, одна осталась верною истинному богу.

Я просто такая же грешница, как и ты! С этими словами она сняла с лица своего маску. Да; это именно те самые пепельные кудри, та самая матовая белизна лица, те самые голубые глаза, тот самый полный и трепещущий бюст; но как все это преобразилось в новой обстановке, как выступило вперед лучшими, интереснейшими своими сторонами!

Но еще более поразило Грустилова, что незнакомка с такою прозорливостью угадала его предположение об Аксиньюшке… — Я — твое внутреннее слово! Долгое время находилась я в состоянии томления, долгое время безуспешно стремилась к свету, но князь тьмы слишком искусен, чтобы разом упустить из рук свою жертву!

Однако там мой путь уже был начертан! Явился здешний аптекарь Пфейфер и, вступив со мной в брак, увлек меня в Глупов; здесь я познакомилась с Аксиньюшкой, — и задача просветления обозначилась передо мной так ясно, что восторг овладел всем существом моим.

Но если бы ты знал, как жестока была борьба! Она остановилась, подавленная скорбными воспоминаниями; он же алчно простирал руки, как бы желая осязать это непостижимое существо. Однако ж она согласилась, и они удалились в один из тех очаровательных приютов, которые со времен Микаладзе устраивались для градоначальников во всех мало-мальски порядочных домах города Глупова.

Что происходило между ними — это для всех осталось тайною; но он вышел из приюта расстроенный и с заплаканными глазами. Внутреннее слово подействовало так сильно, что он даже не удостоил танцующих взглядом и прямо отправился домой.

Происшествие это произвело сильное впечатление на глуповцев. Стали доискиваться, откуда явилась Пфейферша. Одни говорили, что она не более как интриганка, которая, с ведома мужа, задумала овладеть Грустиловым, чтобы вытеснить из города аптекаря Зальцфиша, делавшего Пфейферу сильную конкуренцию. Другие утверждали, что Пфейферша еще в вольном городе Гамбурге полюбила Грустилова за его меланхолический вид и вышла замуж за Пфейфера единственно затем, чтобы соединиться с Грустиловым и сосредоточить на себе ту чувствительность, которую он бесполезно растрачивал на такие пустые зрелища, как токованье тетеревов и кокоток.

Как бы то ни было, нельзя отвергать, что это была женщина далеко не дюжинная. Из оставшейся после нее переписки видно, что она находилась в сношениях со всеми знаменитейшими мистиками и пиетистами того времени и что Лабзин, например, посвящал ей те избраннейшие свои сочинения, которые не предназначались для печати.

Возвратившись домой, Грустилов целую ночь плакал. Воображение его рисовало греховную бездну, на дне которой метались черти. Были тут и кокотки, и кокодессы, и даже тетерева — и всё огненные.

Один из чертей вылез из бездны и поднес ему любимое его кушанье, но едва он прикоснулся к нему устами, как по комнате распространился смрад. Но что всего более ужасало его — так это горькая уверенность, что не один он погряз, но в лице его погряз и весь Глупов. На другой день, ранним утром, глуповцы были изумлены, услыхав мерный звон колокола, призывавший жителей к заутрене. Давным-давно уже не раздавался этот звон, так что глуповцы даже забыли об. Многие думали, что где-нибудь горит; но вместо пожара увидели зрелище более умилительное.

Без шапки, в разодранном вицмундире, с опущенной долу головой и бия себя в перси, шел Грустилов впереди процессии, состоявшей, впрочем, лишь из чинов полицейской и пожарной команды.

Сзади процессии следовала Пфейферша, без кринолина; с одной стороны ее конвоировала Аксиньюшка, с другой — знаменитый юродивый Парамоша, заменивший в любви глуповцев не менее знаменитого Архипушку, который сгорел таким трагическим образом в общий пожар см. И потом, обращаясь к квартальным, прибавил: Таково было первое действие Грустилова после внезапного его обновления.

Затем он отправился к Аксиньюшке, так как без ее нравственной поддержки никакого успеха в дальнейшем ходе дела ожидать было невозможно. Аксиньюшка жила на самом краю города, в какой-то землянке, которая скорее похожа была на кротовью нору, нежели на человеческое жилище.

С ней же, в нравственном сожитии, находился и блаженный Парамоша. Сопровождаемый Пфейфершей, Грустилов ощупью спустился по темной лестнице вниз и едва мог нащупать дверь. Зрелище, представившееся глазам его, было поразительное. На грязном голом полу валялись два полуобнаженные человеческие остова это были сами блаженные, уже успевшие возвратиться с богомольякоторые бормотали и выкрикивали какие-то бессвязные слова и в то же время вздрагивали, кривлялись и корчились, словно в лихорадке.

Мутный свет проходил в нору сквозь единственное крошечное окошко, покрытое слоем пыли и паутины; на стенах слоилась сырость и плесень. Запах был до того отвратительный, что Грустилов в первую минуту сконфузился и зажал нос. Прозорливая старушка заметила. И сделала при этом такое движение, что Грустилов наверное поколебался бы, если б Пфейферша не поддержала.

Парамоша лаял по-собачьи и кричал по-петушиному. Волос — без волос! Перун — старый… Парамон — он умен! Грустилов озирался в недоумении. Но Парамоша некоторое время только корчился и икал. Немедленно вслед за ним вскочила и Аксиньюшка, и начали они кружиться. Сперва кружились медленно и потихоньку всхлипывали; потом круги начали делаться быстрее и быстрее, покуда, наконец, не перешли в совершенный вихрь.

Послышался хохот, визг, трели, всхлебывания, подобные тем, которые можно слышать только весной в пруду, дающем приют мириадам лягушек. Грустилов и Пфейферша стояли некоторое время в ужасе, но, наконец, не выдержали. Сначала они вздрагивали и приседали, потом постепенно начали кружиться и вдруг завихрились и захохотали. Грустилов возвратился домой усталый до изнеможения; однако ж он еще нашел в себе достаточно силы, чтобы подписать распоряжение о наипоспешнейшей высылке из города аптекаря Зальцфиша.

Верные ликовали, а причетники, в течение многих лет питавшиеся одними негодными злаками, закололи барана, и мало того что съели его всего, не пощадив даже копыт, но долгое время скребли ножом стол, на котором лежало мясо, и с жадностью ели стружки, как бы опасаясь утратить хотя один атом питательного вещества.

В тот же день Грустилов надел на себя вериги впоследствии оказалось, впрочем, что это были просто помочи, которые дотоле не были в Глупове в употреблении и подвергнул свое тело бичеванию.

Сначала бичевал я себя с некоторою уклончивостью, но, постепенно разгораясь, позвал под конец денщика и сказал ему: Столь меня сие удивило, что я и доселе спрашиваю себя: Может показаться странным, каким образом Грустилов, будучи одним из гривуазнейших поклонников мамоны, столь быстро обратился в аскета.

На это могу сказать одно: Чудес этого рода можно найти здесь даже более, чем. Так, например, один начальник плюнул подчиненному в глаза, и тот прозрел. Другой начальник стал сечь неплательщика, думая преследовать в этом случае лишь воспитательную цель, и совершенно неожиданно открыл, что в спине у секомого зарыт клад[]. Если факты, до такой степени диковинные, не возбуждают ни в ком недоверия, то можно ли удивляться превращению столь обыкновенному, как то, которое случилось с Грустиловым?

  • История одного города. Господа Головлевы. Сказки (fb2)
  • Литература в 10-м классе. М.Е. Салтыков-Щедрин. "История одного города"
  • Конспект двух уроков «Глупов и глуповцы под судом сатиры»

Но, с другой стороны, этот же факт объясняется и иным путем, более естественным. Есть указания, которые заставляют думать, что аскетизм Грустилоба был совсем не так суров, как это можно предполагать с первого взгляда.

Мы уже видели, что так называемые вериги его были не более как помочи; из дальнейших же объяснений летописца усматривается, что и прочие подвиги были весьма преувеличены Грустиловым и что они в значительной степени сдабривались духовною любовью.

Шелеп, которым он бичевал себя, был бархатный он и доселе хранится в глуповском архиве ; пост же состоял в том, что он к прежним кушаньям прибавил рыбу тюрбо, которую выписывал из Парижа на счет обывателей. Что же тут удивительного, что бичевание приводило его в восторг и что самые язвы казались восхитительными? Между тем колокол продолжал в урочное время призывать к молитве, и число верных с каждым днем увеличивалось. Сначала ходили только полицейские, но потом, глядя на них, стали ходить и посторонние.

Грустилов, с своей стороны, подавал пример истинного благочестия, плюя на капище Перуна каждый раз, как проходил мимо. Во главе партии состояли те же Аксиньюшка и Парамоша, имея за собой целую толпу нищих и калек.

У нищих единственным источником пропитания было прошение милостыни на церковных папертях; но так как древнее благочестие в Глупове на некоторое время прекратилось, то естественно, что источник этот значительно оскудел. Реформы, затеянные Грустиловым, были встречены со стороны их громким сочувствием; густою толпою убогие люди наполняли двор градоначальнического дома; одни ковыляли на деревяшках, другие ползали на четверинках.

Все славословили, но в то же время уже все единогласно требовали, чтобы обновление совершилось сию минуту и чтоб наблюдение за этим делом было возложено на. И тут, как всегда, голод оказался плохим советчиком, а медленные, но твердые и дальновидные действия градоначальника подверглись превратным толкованиям. Напрасно льстил Грустилов страстям калек, высылая им остатки от своей обильной трапезы; напрасно объяснял он выборным от убогих людей, что постепенность не есть потворство, а лишь вящее упрочение затеянного предприятия, — калеки ничего не хотели слышать.

Гневно потрясали они своими деревяшками и громко угрожали поднять знамя бунта. Опасность предстояла серьезная, ибо для того, чтобы усмирять убогих людей, необходимо иметь гораздо больший запас храбрости, нежели для того, чтобы палить в людей, не имеющих изъянов. Сверх того, он уже потому чувствовал себя беззащитным перед демагогами, что последние, так сказать, считали его своим созданием, и в этом смысле действовали до крайности ловко.

Пфейферша денно и нощно приставала к Грустилову, в особенности преследуя его перепискою, которая, несмотря на короткое время, представляла уже в объеме довольно обширный. В одном письме развивает мысль, что градоначальники вообще имеют право на безусловное блаженство в загробной жизни, по тому одному, что они градоначальники; в другом утверждает, что градоначальники обязаны обращать на свое поведение особенное внимание, так как, в загробной жизни, они против всякого другого подвергаются истязаниям вдвое и втрое.

Все равно как папы или князья. В данном случае письма ее имели характер угрожающий. Стоите вы в темном и смрадном месте и привязаны к столбу, а привязки сделаны из змий и на груди у вас доска, на которой написано: И бесы, собравшись, радуются, а праведные стоят в отдалении и, взирая на вас, льют слезы.

Извольте сами рассмотреть, не видится ли тут какого не совсем выгодного для вас предзнаменования? С одной стороны, природная склонность к апатии, с другой, страх чертей — все это производило в его голове какой-то неслыханный сумбур, среди которого он путался в самых противоречивых предположениях и мероприятиях. Это последнее условие было в особенности важно, и убогие люди предъявляли его очень настойчиво.

Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального.

Не вопрос о порядке сотворения мира тут важен, а то, что вместе с этим вопросом могло вторгнуться в жизнь какое-то совсем новое начало, которое, наверное, должно было испортить всю кашу.

Путешественники того времени единогласно свидетельствуют, что глуповская жизнь поражала их своею цельностью, и справедливо приписывают это счастливому отсутствию духа исследования. Если глуповцы с твердостию переносили бедствия самые ужасные, если они и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое бедствие представлялось им чем-то совершенно от них не зависящим, а потому и неотвратимым.

Самое крайнее, что дозволялось в виду идущей навстречу беды, — это прижаться куда-нибудь к сторонке, затаить дыхание и пропасть на все время, покуда беда будет кутить и мутить. Но и это уже считалось строптивостью; бороться же или открыто идти против беды — упаси боже!

Стало быть, если допустить глуповцев рассуждать, то, пожалуй, они дойдут и до таких вопросов, как, например, действительно ли существует такое предопределение, которое делает для них обязательным претерпение даже такого бедствия, как, например, краткое, но совершенно бессмысленное градоправительство Брудастого см. А так как вопрос этот длинный, а руки у них коротки, то очевидно, что существование вопроса только поколеблет их твердость в бедствиях, но в положении существенного улучшения все-таки не сделает.

Но покуда Грустилов колебался, убогие люди решились действовать самостоятельно. С торжеством вытолкали они Линкина на улицу и, потрясая воздух радостными восклицаниями, повели его на градоначальнический двор.

Грустилов сначала растерялся и, рассмотрев книгу, начал было объяснять, что она ничего не заключает в себе ни против религии, ни против нравственности, ни даже против общественного спокойствия.

Но нищие ничего уже не слушали. Толпе этот ответ не понравился, да и вообще она ожидала не. Ей казалось, что Грустилов, как только приведут к нему Линкина, разорвет его пополам — и дело с концом.

А он, вместо того, разговаривает! Поэтому, едва градоначальник разинул рот, чтоб предложить второй вопросный пункт, как толпа загудела: Тогда Грустилов в ужасе разодрал на себе вицмундир. Выступили вперед два свидетеля: И выпивши он того вина довольно, сказал: Батюшки, мол, наши духовные не тому нас учили, — вот что! Линкин разинул рот, но это только пуще раздражило толпу.

История одного города: Поклонение мамоне и покаяние

Бога забыли, в посты скоромное едят, нищих не оделяют; смотри, мол, скоро и на солнышко прямо смотреть станут! Только и подходит ко мне самый этот молодец: Вы, говорит, в сырости да в нечистоте всю жизнь копаетесь, а бог виноват! А он не то чтобы что, плюнул мне прямо в глаза: Обстоятельства дела выяснились вполне; но так как Линкин непременно требовал, чтобы была выслушана речь его защитника, то Грустилов должен был скрепя сердце исполнить его требование.

Сначала говорил он довольно невнятно, но потом вник в предмет, и, к общему удивлению, вместо того чтобы защищать, стал обвинять. Это до того подействовало на Линкина, что он сейчас же не только сознался во всем, но даже много прибавил такого, чего никогда и не бывало. И начал себя бездельным обычаем спрашивать, точно ли один человек обладает душою, и нет ли таковой у гадов земных! И, взяв лягушку, исследовал. Тогда Грустилов обратился к убогим и, сказав: В переписке же Пфейферши сохранились лишь следующие строки об этом деле: Но происшествие это было важно в том отношении, что если прежде у Грустилова еще были кой-какие сомнения насчет предстоящего ему образа действия, то с этой минуты они совершенно исчезли.

Вечером того же дня он назначил Парамошу инспектором глуповских училищ, а другому юродивому, Яшеньке, предоставил кафедру философии, которую нарочно для него создал в уездном училище. Сам же усердно принялся за сочинение трактата: Когда Брудастый ехал в Глупов, механизм отсырел и испортился. Починить его пытался часовых и органных дел мастер Байбаков, но не сумел.

«История одного города», краткое содержание по главам романа Салтыкова-Щедрина

Поэтому новую голову заказали в Петербурге. Пока она шла, секрет Брудастого и раскрылся. Заканчивается его история тем, что в Глупове встретились сразу два градоначальника. У одного Брудастого была голова, выписанная из Петербурга, у второго — отремонтированная наспех Байбаковым. Сказание о шести градоначальницах Градоначальников-самозванцев увез рассыльный, положив их в специальные сосуды, наполненные спиртом. После этого в Глупове началась смута.

Власть несколько раз переходила из рук в руки. Первой захватила город Ираида Лукинишна Палеологова — бездетная вдова, промышлявшая ростовщичеством и жестоко истязавшая четырех своих крепостных служанок.

Ее свергла Клемантинка де Бурбон — авантюристка, дочка бывшего градоначальника, уволенного за нечестную игру в карты, и ставленница польских панов. Клемантинку она велела посадить в клетку и выставить на площади. Амалию победила вторая ставленница польских панов — Анеля Алоизиевна Лядоховская.

По ее приказу Штокфиш посадили в клетку к Клемантинке. К утру от двух бывших градоначальниц остались только кости — дамы съели друг друга.

Тем временем объявились еще две претендентки на власть — Дунька-толстопятая и Матренка-ноздря. В Глупове царила анархия. Анеля под шумок удалилась, вернувшись к прежней жизни. На седьмой день от начала смуты в город прибыл новый градоначальник — Семен Константинович Двоекуров. Из этих упоминаний можно сделать вывод, что человеком он был передовым и к выполнению своих обязанностей подходил серьезно.

Двоекуров ввел в Глупове пивоварение и медоварение. При нем стало обязательным употребление горчицы и лаврового листа. Самое главное — он сочинил записку о необходимости открытия в городе академии. Из-за этого он грустил всю оставшуюся жизнь. Что случилось на самом деле, точно сказать нельзя, так как единственный оставшийся листок из биографии Двоекурова сильно испорчен.

Голодный город год обещал быть хорошим для глуповцев. Шесть лет подряд с городом ничего плохого не случалось — ни пожара, ни голода, ни болезней. Однажды благоденствию глуповцев пришел конец. Фердыщенко влюбился в замужнюю даму Алену Осипову. Градоначальник несколько раз пытался склонить ее к сожительству, но женщина решительно отказывала, оставаясь верной супругой.

В результате он добился того, что мужа Алены арестовали и отправили в Сибирь, после чего Осиповой пришлось сдаться. Грехопадение градоначальника отразилось и на глуповцах. В городе началась засуха, которая привела к страшному голоду. Недовольство правлением Фердыщенко росло, а он ждал подмоги — либо хлебом, либо войсками, усмиряющими бунты. Время шло, а ответа на нее не. Фердыщенко принялся за аресты.

Глуповцы не выдержали, захватили Аленку и сбросили с колокольни. Сразу после этого в город прибыли войска, вызванные Фердыщенко. Соломенный город В противоположных концах Глупова располагались две слободы — Стрелецкая и Пушкарская. Обитатели их — стрельцы и пушкари — издавна враждовали. Разнимать одно из их побоищ пришел сам Фердыщенко. Так он влюбился в стрельчиху Домашку — женщину резкую, решительную, мужественную и гулящую.

Стрельцы отдавать ее градоначальнику не желали, но в итоге пришлось ему покориться. Пушкари начали над ними насмехаться. Их стычки участились, от чего страдал весь Глупов. Второе грехопадение Фердыщенко обернулось для города пожаром, начавшимся вечером 7 июля и продолжавшимся несколько дней. Глуповцы опять пошли разбираться к градоначальнику. Он лицемерно покаялся и отдал толпе стрельчиху Домашку, которую народ трогать не стал и вернул в Стрелецкую слободу.

Через некоторое время в город вновь прибыли войска для усмирения местных жителей. Фантастический путешественник После всех бед, случившихся в Глупове, Фердыщенко решил путешествовать. Правда, под его началом находился только городской выгон.

Глуповцам было приказано собраться там, бить в тазы, преподносить дары и поздравлять градоначальника, будто он издалека приехал. Развлечений на выгоне оказалось мало. На третий день пребывания на выгоне градоначальник скончался от переедания. Изучив биографии предыдущих градоначальников Глупова, он взял себе в качестве образца для подражания Двоекурова.

Первым делом Бородавкин попытался вернуть обязательное употребление горчицы, от которого глуповцы успели отвыкнуть. Кроме того, он приказал есть прованское масло. Жители Глупова подчиняться его воле не захотели.

Как говорилось выше, причиной первой войны стала горчица. Третья разразилась из-за отказа горожан разводить персидскую ромашку. Причина четвертой — разнесшийся по Глупову слух об учреждении академии. Походы Бородавкина привели к упадку города. Жители насажали столько ромашки и горчицы, что товары эти обесценились. Из-за этого стали задерживаться выплаты податей. В году во Франции произошла революция и глуповский градоначальник начал воевать уже против просвещения.

От полного разорения Глупов спасла только смерть Бородавкина.