Мы действительно мало знакомы стихи

Прощальные стихи Мандельштама. «Классика в неклассическое время»

Все стихи Эдуарда Асадова. И будем там мы первыми влюбленными .. Как мало, наверное, необходимо: .. Когда придет действительно любовь!. Мы мало знакомы - Всего лишь два слова успели сегодня друг другу сказать. К друг другу влекомы - И что тут такого? Два слова смогли нас уж вместе. Я мало знакома с мандельштамовской литературой последних лет. На фоне старой итальянской поэзии мы сразу же узнаем ее – это строфа канцоны. .. «гробового свода» – это действительно античное воспоминание.

Эти две строфы, прежде всего, поражают своей классической красотой: Это завороживающе гармоничные, медленные, плавные стихи, каких у позднего Мандельштама уже не бывало.

Я берег покидал туманный Альбиона… Или: Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы… Русский петраркизм. Среди самих итальянцев некоторый предел такой гармоничности — несомненно, Петрарка. Это трудно понять из его русских переводов, как правило, синтаксически неуклюжих и оскорбляющих слух исключение — празднично звучащие переводы Вяч.

Гармония — это работа со временем, преобразование линейного, горизонтального характера времени. Леви-Строса, это делают с временем музыка — и миф. Обычно время уподобляют текущей реке, но здесь оно должно представать в каком-то другим образе: Я видел озеро, стоящее отвесно. Звучание переходит в зрительный образ. Гармония — красота почти зрительная, словно бы красота какого-то видения в словах Ничего похожего на ее портрет нам не дано, и все, что мы о ней узнаем, это что она идет и какая у нее походка.

У нее, как сразу же говорится, неравномерная, припадающая походка увечного человека. И это оказывается прекрасно, сладко. Она идет не одна. С ней вместе, слегка отставая, идут быстрая подруга и юноша-погодок — это, между прочим, важная деталь; в дальнейшем я буду это обсуждать. Вот из этого ее движения — вероятно, в сторону рассказчика она приближается — возникает прозрение самого общего характера: Здесь располагается тот момент, о котором в других стихах Мандельштам сказал: Узел жизни, в котором мы узнаны И развязаны для бытия.

Нормальный для Мандельштама мгновенный сплав полярностей: Он опыт лепета лепит И лепет из опыта пьет. Здесь, в наших стихах это опыт встречи, которая есть извещение о неминуемой разлуке. Штемпель об обстоятельствах появления этих стихов я думаю, он присутствующим хорошо известен важно отметить три момента. Второе, в чем они признается: И третье, что это — его завещание.

Он говорит, что эти стихи нужно передать в Пушкинский Дом как его завещание Пушкинский Дом, понятно, сразу вызывает блоковскую ассоциацию: Попробуем об этих трех моментах и поговорить. Что касается первого утверждения что это его лучшие стихи: Может быть, те, кто читал Данте в переводе, не совсем поймут, о чем идет речь.

Но как раз в этом и есть музыка Данте. Трагические стихи отличает, по Данте, во-первых, очень сложная, изысканная гармония построения — и, во-вторых, крайне важная тема. Тем для трагической поэзии, по Данте, три: Проявлять clementia — дело сильного по отношению к слабому, хозяина — к слуге, дело властителя. Я думаю, это одна из любимых тем Мандельштама как и Пушкина: Но Пречистая сердечно Заступилась за.

У Пушкина во всей чистоте clementia проявляет Пугачев по отношению к Гриневу и уже в несколько пародийной форме — Императрица: Мы слышим тему clementia без прямого называния и в этих прощальных стихах.

В своих горячечных посвящениях Сталину Мандельштам взывает к этой clementia, милующей силе властителя. Наш властитель, как известно, этой римской доблестью не обладал. Это стихи о начинающихся вещах, о будущем, вот что поразительно. Вряд ли мы найдем на русском языке другого поэта, который бы так же чувствовал магнит будущего, так был заряжен будущим, как Мандельштам.

Это его глубинная тема. Кончается эта горизонталь утопией. В принципе, это совсем не то будущее, о котором думал Мандельштам — в связи с вертикальным срезом времени, о чем я говорила в начале. Для него будущее целиком помещено в этот вертикальный срез времени, в рассечение бессмертием, спасением. В некий простор простор — наверное, самая устойчивая примета будущего — из тесноты наличного.

Он приносит некоторую клятву о будущем.

мы действительно мало знакомы стихи

Мало того, что нечто будет, и он в этом клянется. И оно не просто будет в изъявительном наклонении, как было прошлое и есть настоящее: Это как будто не совсем изъявительное наклонение.

Нужно заметить, что глагол современного русского языка поразительно беден в своих грамматических возможностях выразить оттенки действия, его отношения к реальности. И это видно не только в сравнении с латынью как у Мандельштама, которому не хватало особых форм будущего временино и с древнерусским и церковнославянским.

Мы почти утратили глагол. Но это отдельный разговор. Вот здесь и стоит вспомнить грамматические размышления Мандельштама о форме герундива. Элиота, также снимающих линейную последовательность времени — с неутешительным выводом: Time present and time past Are both perhaps present in time future, And time future contained in time past.

If all time is eternally present, All time is unredeemable. Это касается и прошлого: Всё время ждет своего будущего. То есть, прямо противоположно элиотовскому, всё время у Мандельштама — redeemable, искупимо, спасаемо. Поэты и писатели, которых он перечисляет, говорят нам то, что должно быть, а не то, что уже.

Эта тема — прошлого в будущем — возникла еще в ранних статьях Мандельштама. Как причастие, он, между прочим, понимает и само слово cultura от colere, возделывать: В русской грамматике глагола такое место пустует. Наш язык не дает нам думать таким образом. Мандельштам — совершенно особый для русской поэзии, уникальный поэт будущего. Глаза зелены, Стеблем меж вод расцвела. Сумеркам -- верность, им, нежным, хвала: Дети от солнца больны. Они влюблены В воду, в рояль, в зеркала Мама с балкона домой позвала Девочку цвета луны.

За окнами мчались неясные сани, На улицах было пустынно и снежно. Воздушная эльфочка в детском наряде Внимала тому, что лишь эльфочкам слышно. Овеяли тонкое личико пышно Пушистых кудрей беспокойные пряди. В ней были движенья таинственно-хрупки.

От дум, что вовеки не скажешь словами, Печально дрожали капризные губки. И пела рояль, вдохновеньем согрета, О сладостных чарах безбрежной печали, И души меж звуков друг друга встречали, И кто-то светло улыбался с портрета. Усталое сердце, усни же, усни ты!

Мы с тобою так мало знакомы (Андрей Зеленцов) / Стихи.ру

Ей все казались странно-грубы: Скрывая взор в тени углов, Она без слов кривила губы И ночью плакала без слов. Бледнея гасли в небе зори, Темнел огромный дортуар; Ей снилось розовое Гори В тени развесистых чинар Ax, не растет маслины ветка Вдали от склона, где цвела!

И вот весной раскрылась клетка, Метнулись в небо два крыла. Как восковые -- ручки, лобик, На бледном личике -- вопрос. Тонул нарядно-белый гробик В волнах душистых тубероз. Умолкло сердце, что боролось А был красив гортанный голос! А были пламенны глаза! Смерть окончанье -- лишь рассказа, За гробом радость глубока. Да будет девочке с Кавказа Земля холодная легка! Порвалась тоненькая нитка, Испепелив, угас пожар Спи с миром, пленница-джигитка, Спи с миром, крошка-сазандар. Как наши радости убоги Душе, что мукой зажжена!

О да, тебя любили боги, Светло-надменная княжна! О новых платьях ли? О новых ли игрушках? Шалунья-пленница томилась целый день В покоях сумрачных тюрьмы Эскуриала. От гнета пышного, от строгого хорала Уводит в рай ее ночная тень. Не лгали в книгах бледные виньеты: Приоткрывается тяжелый балдахин, И слышен смех звенящий мандолин, И о любви вздыхают кастаньеты. Склонив колено, ждет кудрявый паж Ее, наследницы, чарующей улыбки.

Аллеи сумрачны, в бассейнах плещут рыбки И ждет серебряный, тяжелый экипаж. Настанет миг расплаты; От злой слезы ресницы дрогнет шелк, И уж с утра про королевский долг Начнут твердить суровые аббаты. Над ним, любившим только древность, Они вдвоем шепнули: Не шевельнулись в их сердцах Ни удивление, ни ревность. И рядом в нежности, как в злобе, С рожденья чуждые мольбам, К его задумчивым губам Они прильнули обе Сквозь сон ответил он: Раскрыл объятья -- зал был пуст!

Но даже смерти с бледных уст Не смыть двойного поцелуя. Мы оба любили, как дети, Дразня, испытуя, играя, Но кто-то недобрые сети Расставил, улыбку тая, -- И вот мы у пристани оба, Не ведав желанного рая, Но знай, что без слов и до гроба Я сердцем пребуду -- твоя. Ты все мне поведал -- так рано! Я все разгадала -- так поздно! В сердцах наших вечная рана, В глазах молчаливый вопрос, Земная пустыня бескрайна, Высокое небо беззвездно, Подслушана нежная тайна, И властен навеки мороз.

Я буду беседовать с тенью! Мой милый, забыть нету мочи! Твой образ недвижен под сенью Моих опустившихся век Захлопнули ставни, На всем приближение ночи Люблю тебя, призрачно-давний, Тебя одного -- и навек! Клянусь жизнью, ни у кого нет цепей тяжелее. Мы всех приветствием встречали, Шли без забот на каждый пир, Одной улыбкой отвечали На бубна звон и рокот лир, -- И каждый нес свои печали В наш без того печальный мир.

Поэты, рыцари, аскеты, Мудрец-филолог с грудой книг Вдруг за лампадой -- блеск ракеты! За проповедником -- шутник! Нежные ласки тебе уготованы Добрых сестричек. Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованный Песнями птичек. Взрос ты, вспоенная солнышком веточка, Рая явленье, Нежный как девушка, тихий как деточка, Весь -- удивленье.

Любим, как ты, мы березки, проталинки, Таянье тучек. Любим и сказки, о глупенький, маленький Бабушкин внучек! Жалобен ветер, весну вспоминающий Ждем тебя, ждем тебя, жизни не знающий, Голубоглазый! Солнце пляшет на прическе, На голубенькой матроске, На кудрявой голове. Только там, за домом, тени Маме хочется гвоздику Крошке приколоть, -- Оттого она присела.

Руки белы, платье бело Льнут к ней травы вплоть. Как бы улизнуть Ищет маленький уловку. На колени Ей упал цветок. Солнце нежит взгляд и листья, Золотит незримой кистью Каждый лепесток. Им любовались мы долго, пока Солнышко, солнце взошло! Кончен день, и жить во мне нет силы. Мальчик, знай, что даже из могилы Я тебя, как прежде, берегу! Все цвело и пело в вечер мая Ты не поднял глазок, понимая, Что смутит ее твоя слеза.

Чуть вдали завиделись балкон, Старый сад и окна белой дачи, Зашептала мама в горьком плаче: Ведь мне нельзя иначе, До конца лишь сердце нам закон! Ей смерть была легка: Смерть для женщин лучшая находка! Здесь дремать мешала ей решетка, А теперь она уснула кротко Там, в саду, где Бог и облака. Горькой расплаты, забвенья ль вино, -- Чашу мы выпьем до дна!

Не все ли равно! Сладко усталой прильнуть голове Справа и слева -- к плечу. Большего знать не хочу. Обе изменчивы, обе нежны, Тот же задор в голосах, Той же тоскою огни зажжены В слишком похожих глазах Мы будем молчать, Души без слова сольем. Как неизведано утро встречать В детской, прижавшись, втроем Розовый отсвет на зимнем окне, Утренний тает туман, Девочки крепко прижались ко мне О, какой сладкий обман!

Станет мукою, что было тоской? Только в тоске мы победны над скукой. Когда пленясь прозрачностью медузы, Ее коснемся мы капризом рук, Она, как пленник, заключенный в узы, Вдруг побледнеет и погибнет.

Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах Видать не грезу, а земную быль -- Где их наряд? От них на наших пальцах Одна зарей раскрашенная пыль! Оставь полет снежинкам с мотыльками И не губи медузу на песках!

Нельзя мечту свою хватать руками, Нельзя мечту свою держать в руках! Нельзя тому, что было грустью зыбкой, Сказать: Письмо 17 января г. Не услада За зимней тишью стук колес. Душе весеннего не надо И жалко зимнего до слез. Зимою грусть была едина Вдруг новый образ встанет Душа людская -- та же льдина И так же тает от лучей.

Пусть в желтых лютиках пригорок! Пусть смел снежинку лепесток! Гаснул вечер, как мы умиленный Этим первым весенним теплом. Был тревожен Арбат оживленный; Добрый ветер с участливой лаской Нас касался усталым крылом. В наших душах, воспитанных сказкой, Тихо плакала грусть о былом. Он прошел -- так нежданно! А вдали чередой безутешно Фонарей лучезарные точки Загорались сквозь легкую тьму Все кругом покупали цветочки, Мы купили букетик В небесах фиолетово-алых Тихо вянул неведомый сад.

Как спастись от тревог запоздалых? Мы глядели без слов на закат, И кивал нам задумчивый Гоголь С пьедестала, как горестный брат. Я жду, больней ужаль! Стенами темных слов, растущими во мраке, Нас, нет, -- не разлучить! К замкам найдем ключи И смело подадим таинственные знаки Друг другу мы, когда задремлет всё в ночи. Свободный и один, вдали от тесных рамок, Вы вновь вернетесь к нам с богатою ладьей, И из воздушных строк возникнет стройный замок, И ахнет тот, кто смел поэту быть судьей!

Я не судья поэту, И можно всё простить за плачущий сонет! О, не скроешь, теперь поняла я: Ты возлюбленный бледной Луны. Над тобою и днем не слабели В дальнем детстве сказанья ночей, Оттого ты с рожденья -- ничей, Оттого ты любил -- с колыбели.

О, как многих любил ты, поэт: Темнооких, светло-белокурых, И надменных, и нежных, и хмурых, В них вселяя свой собственный бред. Но забвение, ах, на груди ли? Есть ли чары в земных голосах? Исчезая, как дым в небесах, Уходили они, уходили.

Вечный гость на чужом берегу, Ты замучен серебряным рогом О, я знаю о многом, о многом, Но откуда-сказать не могу. Оттого тебе искры бокала И дурман наслаждений бледны: Ты возлюбленный Девы-Луны, Ты из тех, что Луна приласкала. Разговор го декабря г. Ах, вы не братья, нет, не братья! Пришли из тьмы, ушли в туман Для нас безумные объятья Еще неведомый дурман. Пока вы рядом -- смех и шутки, Но чуть умолкнули шаги, Уж ваши речи странно-жутки, И чует сердце: Сильны во всем, надменны даже, Меняясь вечно, те, не те -- При ярком свете мы на страже, Но мы бессильны -- в темноте!

Нас вальс и вечер -- всё тревожит, В нас вечно рвется счастья нить Неотвратимого не может, Ничто не сможет отклонить! Тоска по книге, вешний запах, Оркестра пение вдали -- И мы со вздохом в темных лапах, Сожжем, тоскуя, корабли. Счастья земного мне чужд ураган: Тихое пенье звучит в унисон, Окон неясны разводы, Жизнью моей овладели, как сон, Стройные своды. Взор мой и в детстве туда ускользал, Он городами измучен. Скучен мне говор и блещущий зал, Мир мне -- так скучен! Кто-то пред Девой затеплил свечу, Ждет исцеленья ль больная?

Вот отчего я меж вами молчу: Вся я -- иная. Сладостна слабость опущенных рук, Всякая скорбь здесь легка. Плющ темнолиственный обнял как друг Старые камни; Бело и розово, словно миндаль, Здесь расцвела повилика Мне мира не жаль: Зачем ты меж нами, лесной старичок, Колдун безобидно-лукавый?

Душою до гроба застенчиво-юн, Живешь, упоен небосводом. Зачем ты меж нами, лукавый колдун, Весь пахнущий лесом и медом?

Как ранние зори покинуть ты мог, Заросшие маком полянки, И старенький улей, и серый дымок, Встающий над крышей землянки? Как мог променять ты любимых зверей, Свой лес, где цветет Небылица, На мир экипажей, трамваев, дверей, На дружески-скучные лица? Не медли, а то не остался бы мед В невежливых мишкиных лапах! Кто снадобье знает, колдун, как не ты, Чтоб вылечить зверя иль беса?

Уйди, старичок, от людской суеты Под своды родимого леса! Пред вами гордый Потомок шведских королей. Мой славный род -- моя отрава! Я от тоски сгораю -- весь!

мы действительно мало знакомы стихи

С надменной думой на лице В своем мирке невинно-детском Я о престоле грезил шведском, О войнах, казнях и венце.

В моих глазах тоской о чуде Такая ненависть зажглась, Что этих слишком гневных глаз, Не вынося, боялись люди. Теперь я бледен стал и слаб, Я пленник самой горькой боли, Я призрак утренний -- не боле Но каждый враг мне, кто не раб! Вспоен легендой дорогою, Умру, легенды паладин, И мой привет для всех один: Ты, такой не робкий, Ты, в стихах поющий новолунье, И дриад, и глохнущие тропки, -- Испугался маленькой колдуньи!

Испугался глаз ее янтарных, Этих детских, слишком алых губок, Убоявшись чар ее коварных, Не посмел испить шипящий кубок? Был испуган пламенной отравой Светлых глаз, где только искры видно?

О, поэт, тебе да будет стыдно! Звуки запели, томленьем печаля. Кто твои думы смутил, Бледная девушка, там, у рояля? Тот, кто следит за тобой, -- Словно акула за маленькой рыбкой- Он твоей будет судьбой! И не о добром он мыслит с улыбкой, Тот, кто стоит за.

С радостным видом хлопочут родные: Если и снились ей грезы иные, -- Грезы развеются в ночь! С радостным видом хлопочут родные. Светлая церковь, кольцо, Шум, поздравления, с образом мальчик. Девушка скрыла лицо, Смотрит с тоскою на узенький пальчик, Где загорится кольцо. Чтоб только не видел ваш радостный взор Во всяком прохожем судью. Бегите на волю, в долины, в поля, На травке танцуйте легко И пейте, как резвые дети шаля, Из кружек больших молоко.

О, ты, что впервые смущенно влюблен, Доверься превратностям грез! Беги с ней на волю, под ветлы, под клен, Под юную зелень берез; Пасите на розовых склонах стада, Внимайте журчанию струй; И друга, шалунья, ты здесь без стыда В красивые губы целуй! Кто юному счастью прошепчет укор?

Медленно тянется день От четырех до семи! К людям не надо -- солгут, В сумерках каждый жесток. В жгут Пальцы скрутили платок. Если обидишь -- прощу, Только меня не томи! В зале облачно-лиловой Безутешны вечера! Здесь на всем оттенок давний, Горе всюду прилегло, Но пока открыты ставни, Будет облачно-светло. Всюду ласка легкой пыли. Те, ушедшие, любили Рисовать ручонкой в. Этих маленьких ручонок Ждут рояль и зеркала.

Был рояль когда-то звонок! Люстра, клавиш -- всё звенело, Увлекаясь их игрой Хлопнул ставень -- потемнело, Закрывается второй Кто там шепчет еле-еле? Или ведоме не мертво? Это струйкой льется в щели Лунной ночи колдовство. В зеркалах при лунном свете Снова жив огонь зрачков, И недвижен на паркете След остывших башмачков. Пальчиком тонким грозя, Строго ответила девочка в синем: С полуулыбкой из тьмы Горько ответила женщина в синем: Здесь разговор о самых скучных нуждах, Безмолвен тот, кому ответить лень.

Все неустойчиво, недружелюбно, ломко, Тарелок стук Вновь тишина, не ждущая ответа; Ведут беседу с вилками ножи. Прощай, о мир из-за тарелки супа! Благодарят за пропитанье скупо И вновь расходятся -- до ужина враги. Что лучезарней, скажите мне, люди, Пасхи в апреле? Травку ласкают лучи, догорая, С улицы фраз отголоски Тихо брожу от крыльца до сарая, Меряю доски.

В небе, как зарево, внешняя зорька, Волны пасхального звона Вот у соседей заплакал так горько Звук граммофона, Вторят ему бесконечно-уныло Взвизги гармоники с кухни Многое было, ах, многое было Нет, не помогут и яйца на блюде! Что безнадежней, скажите мне, люди, Пасхи в апреле? Все так старо -- и все так ново! У приоткрытого окна я Читаю сказки Соловьева.

Я не дышу -- в них все так зыбко! Вдруг вздохом призраки развею? Неосторожная улыбка Спугнет волшебника и фею. Порою смерть -- как будто ласка, Порою жить -- почти неловко! Блаженство в смерти, Звездоглазка! Что жизнь, Жемчужная Головка?

Все стихи Константина Ваншенкина

Не лучше ль уличного шума Зеленый пруд, где гнутся лозы? И темной власти Чернодума Не лучше ль сон Апрельской Розы? Настанет вечер, и бесследно Растают в пламени Снегурки! Все сны апрельской благодати Июльский вечер уничтожит". Ты прав, быть может Здесь сны не много значат, Здесь лжет и сон, не только слово Но, если хочешь знать, как плачут, Читай в апреле Соловьева!

Как сладко танцевать В семнадцать лет под добрым взглядом мужа! То кавалеру даст, смеясь, цветок, То, не смутясь, подсядет к злым старухам, Твердит о долге, теребя платок. И страшно мил упрямый завиток Густых волос над этим детским ухом.

Вдруг блестки эполет И чей-то взор неумолимо-грустный. О, ей знаком бессильно-нежный рот, Знакомы ей нахмуренные брови И этот взгляд Пред ней тот прежний, тот, Сказавший ей в слезах под Новый Год: Ведь это он, ее любимый, первый! Уж шепчет муж сквозь медленный напев: Темная ель в этой жизни видала так много Слишком красивых, с большими глазами, детей Нет путей Им в нашей жизни.

Их счастье, их радость -- у Бога Море синет вдали, как огромный сапфир, Детские крики доносятся с дальней лужайки, В воздухе -- чайки Мальчик играет, а девочке в друге весь мир Ясно читая в грядущем, их ель осенила, Мощная, мудрая, много видавшая ель! Девочка, плача, головку на грудь уронила. Берлин, лето 1 Воспоминание о Тиволи итал. Мама у маленькой Валеньки Тихо сняла башмачки.

Мама у маленькой деточки Тихо чулочки сняла. Мама у сонной дочурочки Вынула куклу из рук. Мама над дремлющей Валенькой Кукле вязала чулок. Ты слышишь скрипку вдалеке? Мы счастье строим -- на песке!

Здесь умолкают все укоры, -- Ведь две. Ваша ль то вина? К обоим каждая нежна. Здесь умолкают все укоры. Наша ль то вина?

Блекнет восторг новизны, Но неизменной, как грусть, остается Связь через сны. Сны открывают грядущего судьбы, Вяжут навек.

Всё мне, что бы ни думал украдкой, Ясно, как чистый кристалл. Нас неразрывной и вечной загадкой Сон сочетал. Боже, Сон про меня! Мы бессильны пред нею: Лазурны края, Где встречалось мечтание наше. Все не нашею волей разрушено. Весь ты -- майский! Тебе моя майская грусть.

Мы так мало знакомы...

Все твое, что пригрезится в мае. Здесь не надо свиданья. Мы встретимся там, Где на правду я правдой отвечу; Каждый вечер по лёгким и зыбким мостам Мы выходим друг другу навстречу. Чуть завижу знакомый вдали силуэт, -- Бьется сердце то чаще, то реже И глаза твои, грустные, те. Обоим нам ночь дорога, Все преграды рушащая смело. Но, проснувшись, мой друг, не гони, как врага, Образ той, что солгать не сумела. И когда он возникнет в вечерней тени Под призывы былого напева, Ты минувшему счастью с улыбкой кивни И ушедшую вспомни без гнева.

мы действительно мало знакомы стихи

До свиданья, Мой зимний сон! Мой зимний сон, мой сон до слез хороший, Я от тебя судьбой унесена. Не надо мне ни ноши В пути, ни сна. Под шум вагона сладко верить чуду И к дальним дням, еще туманным, плыть. Тебя в нем позабуду Я может быть? Вагонный мрак как будто давит плечи, В окно струей вливается туман Мой дальний друг, пойми -- все эти речи Самообман! Везде борьба со скукой, Всё тот же смех и блестки тех же звезд, И там, как здесь, мне будет сладкой мукой Твой тихий жест.

Ты непрочную нить потянул слишком сильно, посыпались камни обильно, При паденьи сверкая сильней. Мы в тоске разошлись по своим неустроенным кельям. Не одно ожерелье вокруг наших трепетных пальцев Обовьется еще, отдавая нас новым огням.

Нам к сокровищам бездн все дороги открыты, Наши жадные взоры не сыты, И ко всем драгоценным камням Направляем шаги мы с покорностью вечных скитальцев. Пусть погибла виной одного из движений нежданных Только раз в этом мире, лишь нам заблестевшая нить! Пусть над пламенным прошлым холодные плиты! Разве сможем мы те хризолиты Придорожным стеклом заменить?

Нет, не надо замен!

мы действительно мало знакомы стихи

Нет, не надо подделок стеклянных! Все друг друга зовут трепетанием блещущих крыл! Кто-то высший развел эти нежно-сплетенные руки, Но о помнящих душах забыл. Каждый вечер, зажженный по воле волшебницы кроткой, Каждый вечер, когда над горами и в сердце туман, К незабывшей душе неуверенно-робкой походкой Приближается прежний обман. Словно ветер, что беглым порывом минувшее будит Ты из блещущих строчек опять улыбаешься.

Нас дневная тоска не осудит: Ты из сна, я во сне Кто-то высший нас предал неназванно-сладостной муки! Будет много блужданий-скитаний средь снега и тьмы! Кто-то высший развел эти нежно-сплетенные руки Нет, не любила, но все же Лишь тебе указала в тени обожаемый лик. Было все в нашем сне на любовь не похоже: Ни причин, ни улик.

Только нам этот образ кивнул из вечернего зала, Только мы -- ты и я -- принесли ему жалобный стих. Обожания нить нас сильнее связала, Чем влюбленность --.

Но порыв миновал, и приблизился ласково кто-то, Кто молиться не мог, но любил. Осуждать не спеши Ты мне памятен будешь, как самая нежная нота В пробужденьи души.

В этой грустной душе ты бродил, как в незапертом доме В нашем доме, весною Забывшей меня не зови! Все минуты свои я тобою наполнила, кроме Самой грустной -- любви.

Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм. О мучительный стыд за вечернее лишнее слово! О тоска по утрам! Утонула в заре голубая, как месяц, трирема, О прощании с нею пусть лучше не пишет перо! На гондоле плывя, целоваться мы будем повсюду, А пока — спи, малыш, посмотри наши лучшие сны, Я тобою дышу, я живу ожиданием чуда, Ибо лето всегда продолжением служит весны.

Я и без слов готов вовсю кричать О нашей тайне с истиной блаженства. История соблазна — сущий бред, Эдемский сад — отныне и повсюду, Тебя люблю, и это не секрет, Что я без слов тебя считаю чудом, Которое послал мне с неба Бог. Я вдохновлен, я счастлив бесконечно, И, отыскав средь тысячи дорог Свою, с тобою отправляюсь в вечность. Что-то не то, что-то не так, Прочь из авто. С бега на шаг. Ревность — не прах. Выскочу за Линию всех встречных полос.

Это ль не грех? Глупый ответ знать не хочу. А прожито мало, а прожито много, Грустить не пристало мне — баловню Бога. А музыка звучит во все колокола, И сердце от любви, гляди, вот-вот взорвется.

Ты яркою мечтой на трон судьбы взошла, Мне без тебя теперь спокойно не живется. Не думать о тебе — уже не хватит сил.